Поэзия – тайна соединившихся слов

Своё слово сказали поэты,
Каждый выразил мысль гениально,
Служа истине апологетом,
Он в суждениях не был нейтральным.
Оказалось в стихах много смысла.
Красотой поэтических слов,
К тайне истины, каждый замыслил
Путь открыть, словно сам был готов.

15 апреля 2026 года исполняется 140 лет со дня рождения
НИКОЛАЯ СТЕПАНОВИЧА ГУМИЛЁВА (1886–1921), русского поэта Серебряного века



Николай Гумилев

Капитаны (1910)

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,

Чья не пылью затерянных хартий,
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь.

И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт.

Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так, что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.

Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса, -
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.

Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд,
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат.

Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?

Так жизнь сложилась Гумилёва,
Он был убит в расцвете лет.
Сияет бриллиантом слово
В стихах, что написал поэт.

Эмиль Верхарн (Emile Verhaeren) — бельгийский поэт-символист,
фламандец, писавший по-французски.

Родился 21 мая 1855 года в посёлке Синт-Амандс (провинция Антверпен, неподалёку от Дендермонде). В акте о рождении указано полное имя — Emile Adolphus Gustavus.

Верхарн учился в самом престижном университете Бельгии — Лувенском (юридический факультет). После окончания учёбы некоторое время работал юристом, но вскоре стал профессиональным литератором. Ранняя поэзия Верхарна относится к натурализму, однако самые важные работы относят к символизму и мистицизму.

Поэзия Верхарна в основном посвящена сельской Фландрии, есть в ней и строки о родном посёлке на берегу Шельды. Здоровая сельская жизнь противопоставлялась городской действительности, олицетворявшей отчуждение и бесчеловечность. Во время Первой мировой войны живущий в то время в Франции поэт написал несколько патриотических стихов о трагедии маленькой Бельгии, ставшей жертвой агрессора.

Кроме поэзии, Верхарн писал и прозу, а также драматические произведения.

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

О, вечера, распятые на склонах небосклона,
Над алым зеркалом дымящихся болот…
Их язв страстная кровь среди стоячих вод
Сочится каплями во тьму земного лона.
О, вечера, распятые над зеркалом болот…

О пастыри равнин! Зачем во мгле вечерней
Вы кличете стада на светлый водопой?
Уж в небо смерть взошла тяжелою стопой…
Вот… в свитках пламени… в венце багряных
терний
Голгофы - черные над черною землей!..

Вот вечера, распятые над черными крестами,
Туда несите месть, отчаянье и гнет..
Прошла пора надежд.. Источник чистых вод
Уже кровавится червонными струями…
Уж вечера распятые закрыли небосвод…''

1905



МИКЕЛЬАНДЖЕЛО

Когда Буонаротти вошел в Сикстинскую капеллу,
Он насторожился,
Как бы прислушиваясь,
Потом измерил взглядом высоту, -
Шагами расстояние до алтаря,
Обдумал свет, сочащийся сквозь окна,
И то, как надо взнуздать и укротить
Крылатых и ретивых коней своей работы…
Затем ушел до вечера в Кампанью.

И линии холмов и массы гор
В его мозгу теснились могучими изгибами,
В узлистых и разлатых деревьях,
Изогнутых и скрюченных от ветра,
Он видел напряженье спины, изгибы торсов,
И порывы простертых к небу рук…
В эти минуты в глазах его всё человечество -
Движенья, жесты, позы - принимало
Расширенный и полный облик всех вещей.
Он возвратился в город ночью,
То торжествующий, то недовольный собою,
Потому что ни одно из прожитых видений
В душе его не умиротворилось в статую.
На следующий день пред вечером
Недовольство в нем прорвалось, подобно грозди
Черных виноградин,
И к папе пошел он ссориться:
«Зачем он - Микельанджело - ваятель
Выбран, чтобы писать по влажной штукатурке
Святую легенду на потолке часовни?
Сикстинская капелла темна и плохо построена:
И самый яркий день в ней не разгонит ночи!
И что за толк трудиться над темным потолком,
Чтоб мрак расцвечивать и сумрак золотить?
И наконец, откуда и кто ему доставит балки
Для подмостков такой величины?"
Папа, не меняя выраженья лица, ответил:
«Я прикажу срубить мой самый крупный лес".

Cкрытый текст -

 

И Микеланджело ушел обратно в город,
Враждебный папе, миру, людям, и ему казалось,
Что в закоулках дворца, скрываясь в тени,
За ним следят враги, заране осуждая
Неистовство, и мрачность, и величье
Нового творенья, что зрело в его душе.
Стал сон его одним огромным взмывом
Трагических телодвижений, вздымавшихся в мозгу.
Он с вечера ложился на спину на ложе,
И нервы продолжали гореть во время отдыха;
Он весь звенел, дрожащий, как стрела,
Вонзившаяся в стену.
Чтоб растравить еще свои обиды ежедневные,
Он распалялся страданьями и просьбами своих.
И грозный мозг его, казалось, был пожаром
Огней снедающих и пламеней грозящих.

Но чем сильней его страдало сердце,
Чем глубже проникали горечь и обида,
Чем больше ставил он препятствий самому себе,
Чтоб задержать миг молнии и чуда,
Внезапно преображающий работу,
Тем полнее зрело в душе
Творенье пламенеющее и мрачное,
Чье торжество и страх он нес в себе.

То было в мае; звонили к утрене;
Он, наконец, вернулся в Сикстинскую капеллу.
Силой мысли
Он собрал свои идеи в связни:
Группы резкие и четкие, и линии широкие и ясные
Пред оком зыбились в спокойном ровном свете.
Подмостки были построены так крепко,
Что могли вести на небо,
Широкий, ясный свет сиял под сводами,
Лаская выгибы и зажигая стены;
Микельанджело взбежал по сходням,
Легкий, шагая через три ступеньки.
Новый пламень разгорался под веками,
Пальцы с лаской ощупывали камень,
Который должен был одеться славой и красотой.
Затем он торопливо спустился
И твердою рукою двери
Замкнул на ключ.

Он затворился на дни, на месяцы, на годы,
Свирепо охраняя неприступность и тайну
Своей работы - одинокой и неисчетной;
Каждый день с рассветом, той же тяжелой поступью,
Он переступал порог часовни,
И между тем как солнце вдоль стен описывало круг,
Он, как поденщик, - молчаливый и яростный,
Трудился над бессмертным созданием.

Уже
Двенадцать вспарушенных сводов замыкали
Семь пророков и пять сивилл,
Упорно проникавших в текст вещих книг,
Незыблемо сковавший
Живую зыбь грядущего.
Вдоль по карнизу пронизанные светом тела
Лепились дерзко, торсы их и спины населяли архитрав
Цветущей зрелостью и осмугленной плотью.
Пары нагих детей фронтоны подпирали;
Гирлянды здесь и там тянулись фестонами,
Змий медный выступал из глубины угла;
Юдифь кичилась кровью Олоферна;
Как зданье, рушился огромный Голиаф;
И к небесам вздымалась казнь Амана.
День ото дня, без отдыха, без срока,
Без ошибок и без поправок, росло и утверждалось
Творенье в стройной полноте;

Вскоре
Посередине свода развернулась книга Бытия:
Бог, как атлет, боролся с предвечным хаосом,
С водами и с землей;
Солнце и луна двойной печатью отметили
На пламенном и новом небе свои места;
Иегова устремлялся в пространства,
Повитый светами и бурями несомый;
Небо, море и горы жили мощной жизнью -
Широкой, медленной и строго размеренной;
Ева в изумленьи перед своим творцом,
Сложивши руки, колена преклоняла;
Адам же чувствовал перст Бога ревнивого,
Касающийся пальцев, - призыв к деяниям;
Каин и Авель готовили дары;
А Искуситель, став женщиной, тяжелой грудью
Украшал властительное древо;
Под золотыми лозами заветного точила
Ной опьяненный преклонялся к земле;
И черный Потоп распростирал в полете
Крыло воды над лесом и землею.

В работе титанической, что он вершил один,
Иеговы пламенем горел Буонаротти;
Он создавал искусство сверхчеловечное;
он населил плафон свой новой расой
Существ великих, неистовых и мыслящих.
Гений его сверкал суровый и судорожный,
Подобный духу Данта и Саванароллы;
Уста, что он отверз, вещали слова иные,
И очи, им разверстые, провидели иные судьбы;
Под лбами вознесенными и в гордых торсах бился
И рокотал его глубокий, его великий дух;
Он пересоздал по-своему и мир, и человека.
В холодный осенний день
Узнали, наконец,
Что работа в Сикстинской капелле окончена
И удалась.

И стала хвала расти, подобная приливу,
Волнами страстными и рокотом широким.
Но папа Юлий Второй молчал.
Его молчанье было как ожог.
И мастер снова ушел в свое уединенье.
Он с радостью вернулся к старым своим мученьям,
И гнев, и гордость, и непонятная тоска,
Обиды, подозренья
Устремили снова
Свой ураган трагический сквозь душу
Микельанджело.

«Какую биографию, однако, делают нашему рыжему!»
— невесело пошутила Анна Ахматова в разгар судебного
процесса над Иосифом Бродским. Кроме громкого суда
противоречивая судьба уготовила поэту ссылку на Север
и Нобелевскую премию, неполные восемь классов
образования и карьеру университетского профессора,
24 года вне родной языковой среды и открытие новых
возможностей русского язык.

24 мая исполняется 86 лет Иосифу Бродскому

Иосиф Бродский родился в Ленинграде в 1940 году. Спустя 42 года в интервью голландскому журналисту он так вспоминал о родном городе: «Ленинград формирует твою жизнь, твое сознание в той степени, в какой визуальные аспекты жизни могут иметь на нас влияние <…> Это огромный культурный конгломерат, но без безвкусицы, без мешанины. Удивительное чувство пропорции, классические фасады дышат покоем. И все это влияет на тебя, заставляет и тебя стремиться к порядку в жизни, хотя ты и сознаешь, что обречен. Такое благородное отношение к хаосу, выливающееся либо в стоицизм, либо в снобизм».

В Ленинграде о Бродском заговорили в начале 1960-х годов, когда он выступил на поэтическом турнире в ДК имени Горького.
В 1963 году после выступления на пленуме ЦК КПСС первого секретаря ЦК Никиты Хрущева среди молодежи начали искоренять «лежебок, нравственных калек и нытиков», пишущих на «птичьем жаргоне бездельников и недоучек». Мишенью стал и Иосиф Бродский, которого к этому времени дважды задерживали правоохранительные органы: в первый раз за публикацию в рукописном журнале «Синтаксис», во второй — по доносу знакомого. Сам он не любил вспоминать о тех событиях, потому что считал: биография поэта — лишь «в его гласных и шипящих, в его метрах, рифмах и метафорах».

В сентябре 1965 года в США вышел первый сборник стихов Бродского, подготовленный без ведома автора на основе переправленных на Запад материалов самиздата. Следующая книга, «Остановка в пустыне», вышла в Нью-Йорке в 1970 году — она считается первым авторизованным изданием Бродского. После ссылки поэта зачислили в некую «профессиональную группу» при Союзе писателей, что позволило избежать дальнейших подозрений в тунеядстве. Но на родине печатали только его детские стихи, иногда давали заказы на переводы поэзии или литературную обработку дубляжа к фильмам. При этом круг иностранных славистов, журналистов и издателей, с которыми Бродский общался лично и по переписке, становился все шире. В мае 1972 года его вызвали в ОВИР и предложили покинуть страну, чтобы избежать новых преследований. Обычно оформление документов на выезд из Советского Союза занимало от полугода до года, но визу для Бродского оформили за 12 дней. 4 июня 1972 года Иосиф Бродский вылетел в Вену. В Ленинграде остались его родители, друзья, бывшая возлюбленная Марианна Басманова, которой посвящена практически вся любовная лирика Бродского, и их сын.

В 1987 году Иосифу Бродскому была присуждена Нобелевская премия по литературе с формулировкой «За всеобъемлющую литературную деятельность, отличающуюся ясностью мысли и поэтической интенсивностью». В 1991 году Бродский занял пост поэта-лауреата США — консультанта Библиотеки Конгресса и запустил программу «Американская поэзия и грамотность» по распространению среди населения дешевых томиков стихов. В 1990 году поэт женился на итальянке с русскими корнями Марии Соццани, но их счастливому союзу было отпущено всего пять с половиной лет.
В январе 1996 года Иосифа Бродского не стало. Его похоронили в одном из любимых городов — Венеции, на старинном кладбище на острове Сан-Микеле.

Иосиф Бродский с Марией Соццани и дочерью Анной. 1994 год

Затем, чтоб пустым разговорцем
развеять тоску и беду,
я странную жизнь стихотворца
прекрасно на свете веду.
Затем, чтоб за криком прощальным
лицо возникало в окне,
чтоб думать с улыбкой печальной,
что выпадет, может быть, мне,
как в самом начале земного
движенья -- с мечтой о творце --
такое же ясное слово
поставить в недальнем конце.

1962 год

«Стихи о зимней кампании 1980 года»

Скорость пули при низкой температуре
сильно зависит от свойств мишени,
от стремленья согреться в мускулатуре
торса, в сложных переплетеньях шеи.
Камни лежат, как второе войско.
Тень вжимается в суглинок поневоле.
Небо — как осыпающаяся известка.
Самолет растворяется в нем наподобье моли.
И пружиной из вспоротого матраса
поднимается взрыв. Брызгающая воронкой,
как сбежавшая пенка, кровь, не успев впитаться
в грунт, покрывается твердой пленкой.

«Под раскидистым вязом…»

Под раскидистым вязом, шепчущим «че-ше-ще»,
превращая эту кофейню в нигде, в вообще
место — как всякое дерево, будь то вяз
или ольха — ибо зелень переживает вас,

я, иначе — никто, всечеловек, один
из, подсохший мазок в одной из живых картин,
которые пишет время, макая кисть
за неимением, верно, лучшей палитры в жисть,

сижу, шелестя газетой, раздумывая, с какой
натуры все это списано? чей покой,
безымянность, безадресность, форму небытия
мы повторяем в летних сумерках — вяз и я?

Пилигримы

Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними поют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды горят над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным,
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
…И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.

Зажегся свет

Зажегся свет. Мелькнула тень в окне.
Распахнутая дверь стены касалась.
Плафон качнулся. Но темней вдвойне
тому, кто был внизу, всё показалось.
Была почти полночная пора.
Все лампы, фонари — сюда сбежались.
Потом луна вошла в квадрат двора,
и серебро и жёлтый свет смешались.
Свет засверкал. Намёк на сумрак стёрт.
Но хоть обрушь прожекторов лавину,
а свет всегда наполовину мёртв,
как тот, кто освещён наполовину.

1963 год

Сутулится на стуле
беспалое пальто.
Потёмки обманули,
почудилось не то.
Сквозняк прошёл недавно,
и душу унесло
в раскрывшееся плавно
стеклянное число.
Сквозь отсветы пропущен
сосудов цифровых,
раздут или расплющен
в алембиках кривых,
мой дух преображался:
на тысячу колец,
вращаясь, размножался
и замер наконец
в хрустальнейшем застое.
в отличнейшем Ничто,
а в комнате пустое
сутулится пальто.

Бродский смел писать стихи,
Хоть учился он немного.
Как замаливать грехи,
Выбрал сам себе дорогу.
И ушёл, как пилигрим,
Он из города большого,
Где он был совсем один,
Не ценили его слово.
Совершил он длинный путь
Из страны в другие страны.
Мир поэзии встряхнуть
Удалось ему стихами.

Дракон-нумизмат ( MikiRada )


В горах, где лёд и синь небес,
Живёт дракон — он страж чудес.
Не золото ему милей ,
А звон монет минувших дней.

Он нумизмат — хранит века,
Текут монеты как река.
Он слышит шаг ушедших лет,
В монетах сохранён их след.

Монету отличит легко
Где фальшь, где медь, где серебро.
Монеты звон сквозь тьму и свет,
Зов прошлых лет даёт ответ.

Он знает ценность прошлых дней,
В монетах отблески огней.
Он помнит крах и взлёт царей,
Он слышит эхо их теней.

Несут ему из разных стран,
Динар, дукат,обол,дирхам.
За редкий грош, что мир искал,
Он даст сапфир ,алмаз, опал.

Не грабит ,не идёт войной,
Он занят только стариной.
И пишет из крупиц, осколков фраз
Прошедших лет немой рассказ.
............
В горах,где лёд и синь небес,
Дракон средь дат, имён, чудес.
Дракон-хранитель тишины,
Где звон монет — из старины.

Пророк

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

А.С. Пушкин. Собрание сочинений 1956—1962.

И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье…

Да-да. Под совершенно реальным, но декоративным космосом покоилось блюдо мира — огромный Инь-Ян. Две его противоборствующие силы были живыми: они состояли из множества упертых друг в друга воль, бесконечно могучих и еле ощутимых — начиная с богов и кончая поедающими друг друга инфузориями, и каждая из этих воль, какой бы крохотной она ни казалась, содержала в себе все содрогающееся небо.

Самое поразительное заключалось именно в этом. В том, что прозябание любой «дольней лозы», о которой не задумается и муравей, содержало в себе немыслимую битву величайших ангелов и демонов мира. Оно было как бы вычитанием нижней бездны из верхней — и крохотная разница между ними и становилась этим «прозябаньем». То же относилось ко всему живому.

И когда какая-нибудь одинокая, нищая и забытая всеми старуха плачет в своей конурке, понял я с благоговением, вся огромная неизмеримость содрогается и плачет вместе с ней, и в этом самое удивительное и поистине божественно страшное.

Виктор Пелевин

С поэтом великим знакомы мы с детства,
С рожденья стихи его слышим:
Нам Пушкин оставил такое наследство -
Что ценится золота выше.

И многие ямбом как он пишут тоже,
И лирику пишут поэты,
Стать Пушкиным новым навряд ли кто сможет,
Но можно пытаться стать Фетом.

Поэт великий, но не только -
Какая проза, боже мой!
То улыбаешься, то горько
Вздыхаешь, будто над собой,

Как проза Пушкина прозрачна,
Подобна горному ручью,
Напиться — легкая задача,
Лишь чашу подставляй свою,

У гения перо с размахом -
Свой плотно заселил ковчег,
Недаром наши охи-ахи
Звучат уже не первый век.

В соединившихся словах
Вдруг возникает это чудо.
И появляется в стихах,
Что никогда мир не забудет.
Сверкают много лет уже
И отзываются в душе
Произведения поэта,
Дарящие нам столько света.
Всех Пушкин покорил талантом
И лёгкостью своих стихов.
Он по прошествии веков,
Сверкать продолжит бриллиантом.
Его великие творенья
Всегда достойны восхищенья.

Пегаса крылого стреножа,
С дорийской лирой на заплечье,
Творил как Бог, но мало пожил.
Он мало жил, но будет вечен.

Владимир Маяковский "Лиличка"
Вместо письма
Для Лили Брик


"Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.

День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.

Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом умо́рят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.

Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.

И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?

Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг."

26 мая 1916 г. Петроград

Мы убаюканные дети
Застывших хороводов звезд,
Но через пропасти столетий
Мы перекинем зыбкий мост.
Мы одиноки в тесном склепе
Рожденных строчек наших книг.
Никто не знает наши цепи
Незримых режущих вериг.
Мы пленены далеким краем,
Как беспечальный пилигрим.
Что недосказано - мы знаем,
Что знаем - не договорим.

Всеволод Валерианович Курдюмов (1892-1956) — поэт Серебряного века был сыном выпускника, а затем профессора в области начертательной геометрии и строительного искусства петербургского Института инженеров путей сообщения. С ранних лет писал стихи и рассказы. В их семье были богатые культурные традиции обеспеченной дворянской семьи. Сам Всеволод имел отличное филологическое образование, включающее Тенишевское училище, Петербургский и Мюнхенский университеты. В 1916—1924 гг. Всеволод Курдюмов служил сначала в царской, затем в Красной Армии.

Первый, юношеский сборник стихов «Азра» (СПб., 1912) не остался незамеченным, на его выход, среди прочих рецензентов, откликнулись В. Брюсов и Н. Гумилёв. И хотя их приговор начинающему поэту был достаточно суров: «уклон к декадентству прошлых дней», «мрачный романтизм, слезливая чувствительность», Курдюмов уже через год выступил с программной книгой «Пудренное сердце», в которой старался более строго соответствовать заявленной им самим «поэтической школе» Кузмина. Гумилеву книга не понравилась за её «бесшабашный эстетический снобизм», «бесцеремонное обращение с русским языком». В то же время в ряде отзывов отмечалась возросшая техника стиха, серьёзная работа молодого автора в области рифмы. «Очень немногие поэты пытаются разнообразить формы своих стихотворений, — писал В. Брюсов, — так, В. Курдюмов пишет рондо (и непременно на какие-нибудь трудные рифмы: „сердце — иноверце — сестерций — дверце — терций“)".

ДРЁМА

«Родом из Азры»
Шепчу в полусне.
Красные астры
Склонились ко мне.
Где-то у храма
Гаснут кресты…
Тихо на мрамор
Пали цветы.
В темные ниши
Полночь легла.
Ниже, все ниже
Шорох крыла.
Смутный и Грешный
Растаял, звеня.
Кто-то так нежно
Целует меня.

Всеволод Курдюмов становится участником весьма почтенных «Вечеров Случевского», несколько позже — литературного кружка «Трирема», общества поэтов «Марсельские матросы». В феврале 1913 года его приняли в «Цех поэтов», что стало мощным катализатором его дальнейшего поэтического роста. В течение 1914—1915 гг. в Петрограде один за другим вышли четыре тех самых малотиражных сборника Курдюмова: «Ламентации мои», «Зимою зори», «Свет двух свечей» и «Прошлогодняя синева», которые разошлись прежде всего среди знакомых поэтов. В этих книгах, как отмечал М. Гаспаров, «от псевдокузминскои игривой безмятежности автор постепенно двигался к неврастенической резкости».

ПРОДАВЕЦ СЧАСТЬЯ

Худенький мальчик в рваной шапчонке,
Смерти улыбка, взгляд онемел —
Робко окликнул, кричит мне вдогонку:
«Счастья купите… с утра я не ел».
Милое счастье в измятом конверте,
Странно доступно: кто хочет — берет.
Худенький мальчик с улыбкою смерти
Счастье продаст и умрет.

Во время службы в армии не оставлял литературных занятий. Участвовал в «вечерах поэтов» в литературно-артистическом кабаре «Привал комедиантов», ставил пьесы, в том числе собственного сочинения, в полковых театрах, вступил во Всероссийский Союз поэтов, печатался в ряде региональных периодических изданий. С лирическими стихами в последний раз выступил в 1922 году, в берлинском журнале «Сполохи». А после того, как в 1934-м поступил в качестве актера на сцену Государственного центрального театра кукол, начал писать для детей. Целый ряд пьес Курдюмова — переложений сказок и легенд — шёл во многих детских театрах страны. В их числе «Конёк-горбунок», «Илья Муромец» и другие.

Чуть скрипнут двери в комнате соседней,
И я замру, надеясь — ты придешь.
Во мне живут ночей минувших бредни,
Порочных снов ликующая ложь.
Я жду тебя в уснувший час вечерний,
Когда небес погасли янтари.
Я предпочту венцу любовных терний
Кровавый пурпур радостной зари.
Так мало слов сорвется с уст пьянящих,
Смеяся, льнут они к моим устам
И, жаля, жгут меня все чаще, чаще,
Влекя мечту к неведомым крестам.
Вчера я отвергал твои объятья,
Сегодня жду как новый дивный дар,
Читая в каждой беглой складке платья
Тревожный зов запретных новых чар.
Ведь мы одни в моей высокой башне,
И сердце хочет новых, жутких драм.
О, пусть в пыли, разбит кумир вчерашний,
И сердца пусть поруган вечный храм!



Николай Николаевич Белоцветов - поэт (слева), Курдюмов Всеволод Валерьяновия - поэт (в центре),
Полянская А.И., Полянский В.Ф. (в костюме), Белоцветова Катя.

ПЕРВОЕ РОНДО

Разбейся, сердце, хрупко, как фарфор,
И порванной струною вскрикни, сердце;
Ведь, как солдат в кровавых брызгах шпор,
Как тамплиер — о павшем иноверце,
Я не надену траурный убор.
Кто плен любви — стоцветный Ко-и-нор —
Отдаст с придачей пригоршни сестерций,
Тот не прочтет — меж строчек есть узор:
«Разбейся, сердце». —
А ты прочти!.. Как раненый кондор,
Не простирая крыл к отверстой дверце,
Прикованный, не рвусь я на простор, —
Считая ход минут, секунд и терций.
Я жду, таясь, запретный приговор:
Разбейся, сердце!

МУЗЕ

Неприглядна и боса,
Этот раз приходишь в рубище —
У души, как прежде, любящей,
Взять больные голоса.
И устать — давно пора,
И в дороге — искололося.
И не знаешь, хватит голоса —
До утра.
Чтобы ты могла уйти,
Твои ноги в росах вымою.
Уноси мое таимое,
Размечи его в пути!

РЫЦАРЬ ВИСОКОСНОГО ГОДА

Пусть ласково мне вешний воздух
На сердце шепчет ворожбу —
Ведь нехотя читал я в звездах
Любви извечную судьбу.
Перелистав у пыльных полок
Фольянтов желтые листы,
Всегда и всем седой астролог
Дает разлучные цветы.
Лицо мне опалили весны
И сердце вправили в пращу,
Но ожидай, и в високосный,
В желанный год — я навещу.
Мой черный плащ, мой плащ разлуки,
Обоих нас оденет в ночь;
Но зацелованные руки
Опять приказывают: прочь!..
Всегда и всем седой астролог
Дает разлучные цветы;
Любящих путь уныл и долог,
И дней заржавлены щиты,
Но упадет звезды осколок,
И будет день, и будешь ты.

Разбилось сердце, биться перестало,
От жизни , видимо оно устало.
Остановилась сразу в теле жизнь,
Перегорел рабочий механизм.
Душа поэта тело покидала.

Его дорога жизни обрывалась.
Такой случился у судьбы каприз,
Что недописанным остался лист.
Разбилось сердце.

И в вечность отошло, что волновало,
Покоя время для него настало,
Не беспокоит никакая мысль,
И все былые страсти улеглись.
И ничего не интересовало.
Разбилось сердце.

Когда мне жизнь стокрылая вручила тайны нить,
Во храм к жрецам вступила я - должна была вступить.
Любовь Столица
В младенчестве моем она меня любила
И семиствольную цевницу мне вручила;
Она внимала мне с улыбкой, и слегка,
По звонким скважинам пустого тростника
Уже наигрывал я слабыми перстами
И гимны важные, внушенные богами,
И песни мирные фригийских пастухов.
С утра до вечера в немой тени дубов
Прилежно я внимал урокам девы тайной;
И, радуя меня наградою случайной,
Откинув локоны от милого чела,
Сама из рук моих свирель она брала:
Тростник был оживлен божественным дыханьем
И сердце наполнял святым очарованьем.

Александр Пушкин. 1821 год.



Благодарю тебя: меня ты отрывала
От пошлости земной, и, отряхая прах,
С тобой моя душа все в мире забывала
И сладко мучилась в таинственны трудах.

Владимир Бенедиктов



Блажить свою и в малом часть,
О многом, лишнем не терзаться,
Не вы ль в меня влияли страсть
Природе милой удивляться,
Любить приятную мечту,
На лире петь с душой согласной
То взор Анютушкин прекрасный,
То Лизы-друга красоту.

Алексей Волков. 1802 год



Муза! ты мой путь презренный
С гордостью не обошла
И судьбе моей забвенной
Руку верную дала.

Будь до гроба мой вожатый!
Оживи мои мечты
И на горькие утраты
Брось последние цветы!

Пётр Плетнёв. 1822 год



Что нужды на себя приманивать вниманье
Завистливой толпы и гордых знатоков?
О Муза, при труде, при сладостном мечтанье
Ты много на мой путь рассыпала цветов!
Вливая в душу мне и жар и упованье,
Мой Гений от зари младенческих годов,
Поешь - и не другой, я сам тебе внимаю,
И грусть, и суету, и славу забываю!

Вильгельм Кюхельбекер. 1819 год



Я пал к ее ногам, с слезами умоляя
Не расторгать души надорванную связь;
Но муза, моему моленью не внимая,
Взмахнула крыльями и к небу унеслась.

Петр Шумахер, 1884 год



Не ослеплен я музою моею:
Красавицей ее не назовут,
И юноши, узрев ее, за нею
Влюбленною толпой не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет;
Но поражен бывает мельком свет
Ее лица необщим выраженьем,
Ее речей спокойной простотой;
И он, скорей чем едким осужденьем,
Ее почтит небрежной похвалой.

Евгений Баратынский, 1829 год.

Непредсказуемая муза,
Она не терпит суеты.
А кто её не ценит узы,
Она сжигает с тем мосты.
А как привлечь её-наука,
Гранит которой трудно грызть.
Но тот, кто близок ей по духу,
Тому верна она всю жизнь.
Меняет часто внешний вид,
То юной деве уподобясь,
Или возвышенной особе,
Кому-то голову вскружит.

17 июня день приманивания муз

Моя муза

Я музу эту звал, манил, искал -
Пусть вдохновляет юного поэта,
Тем более, что есть потенциал,
Скажу без ложной скромности про это,

Я крошки насыпАл ей и пшено,
Предполагая, что она голубка,
И покупал конфеты и вино,
Как сладкоежке, хотя это глупо,

Чем мне привлечь таинственную мисс,
Мою единственную Беатриче?..
Вдруг осенило - я позвал: кис-кис!
И подошла она, приветливо мурлыча,

Сегодня день приманиванья муз -
Так вот она какая, моя муза...
Своим секретом с вами я делюсь:
Она прекрасна. Впрочем, дело вкуса.

Вико прав. В круговращеньи
Исторических веков
Все — одни лишь повторенья:
Глинка в нашем поколенье,
Что в минувшем был Хвостов

19 июня исполняется 240 лет со дня рождения
Фёдора Николаевича Глинки (1786 – 1880)

Федор Николаевич Глинка - поэт пушкинской эпохи, герой Отечественной войны 1812 года, декабрист, географ и археолог. Участник Отечественной войны 1812 года, Бородинского сражения и заграничных походов 1813-1814 годов, описанных Глинкой в «Письмах русского офицера» (1815-1816), которые принесли ему первую литературную известность.
В 1816 году Глинка вступил в одну из первых декабристских организаций - "Союз спасения", программа которого предусматривала введение конституционной монархии и уничтожение крепостного права мирным путем, исключающим насильственное свержение правящей династии.
Глинка был одним из основателей «Союза благоденствия северных рыцарей», но быстро отошел от сообщества. Вольное общество любителей российской словесности, которое он возглавлял с 1819 по 1825 год, стало под его руководством важнейшим центром декабристской литературы.
Наиболее значительна гражданская лирика Глинки декабристского периода, его «духовные» стихи, окрашенные сентиментальными и библейскими мотивами. Его стихотворения «Тройка» («Вот мчится тройка удалая», 1824), «Узник» («Не слышно шуму городского», 1831), стали популярными народными песнями. Излюбленным жанром Глинки был, пользуясь пушкинским выражением, "элегический псалом" - стихотворение, в котором библейские образы и темы переосмысливались и насыщались революционным содержанием. В декабристском ключе трактует Глинка тему поэта-избранника, призванного нести людям священные идеалы вольнолюбия и гражданственности.
После восстания на Сенатской площади Глинка был арестован и посажен в Петропавловскую крепость, а позднее выслан в Петрозаводск под надзор полиции. Здесь он создал одно из самых значительных своих произведений - поэму "Карелия", высоко оцененную Пушкиным. Необычайной популярностью пользовалось у современников стихотворение "Песнь узника". Она распространялась в списках, печаталась в заграничных изданиях.
С годами Глинка все реже выступал в печати, его творчество ограничивалось дружескими посланиями и религиозно-нравственными монологами.
Федор Николаевич Глинка скончался в Твери, в возрасте 94 лет.
При погребении славному поэту и гражданину были отданы воинские почести как герою Отечественной войны, награждённому золотым оружием «За храбрость».

Две дороги

Тоскуя - полосою длинной,
В туманной утренней росе,
Вверяет эху сон пустынный
Осиротелое шоссе...

А там вдали мелькает струнка,
Из-за лесов струится дым:
То горделивая чугунка
С своим пожаром подвижным.

Шоссе поет про рок свой слезный,
"Что ж это сделал человек?!
Он весь поехал по железной,
А мне грозит железный век!..

Давно ль красавицей дорогой
Считалась общей я молвой?-
И вот теперь сижу убогой
И обездоленной вдовой.

Где-где по мне проходит пеший;
А там и свищет и рычит
Заклепанный в засаде леший
И без коней - обоз бежит..."

Но рок дойдет и до чугунки:
Смельчак взовьется выше гор
И на две брошенные струнки
С презреньем бросит гордый взор.

И станет человек воздушный
(Плывя в воздушной полосе)
Смеяться и чугунке душной
И каменистому шоссе.

Так помиритесь же, дороги,-
Одна судьба обеих ждет.
А люди?- люди станут боги,
Или их громом пришибет.

К луне

Среди безмолвия ночного
Луна так весело глядит,
И луч ее у часового
На ясном кивере горит!
Ах! Погляди ко мне в окошко
И дай мне весть о вышине,
Чтоб я, утешенный немножко,
Увидел счастье хоть во сне.

1826 г.

Партизан Давыдов

Усач. Умом, пером остер он, как француз,
Но саблею французам страшен:
Он не дает топтать врагам нежатых пашен
И, закрутив гусарский ус,
Вот потонул в густых лесах с отрядом —
И след простыл!.. То невидимкой он, то рядом,
То, вынырнув опять, следом
Идет за шумными французскими полками
И ловит их, как рыб, без невода, руками.
Его постель — земля, а лес дремучий — дом!
И часто он, с толпой башкир и с козаками,
И с кучей мужиков, и конных русских баб,
В мужицком армяке, хотя душой не раб,
Как вихорь, как пожар, на пушки, на обозы,
И в ночь, как домовой, тревожит вражий стан.
Но милым он дарит, в своих куплетах, розы.
Давыдов! Это ты, поэт и партизан!..

1825 г.

Летний северный вечер

Уж солнце клубом закатилось
За корбы северных елей,
И что-то белое дымилось
На тусклом помосте полей.
С утесов, шаткою стеною,
Леса над озером висят
И, серебримые луною,
Верхи иглистые торчат
Гряды печальной бурелома:
Сюда от беломорских стран
Ворвался наглый ураган —
И бор изломан, как солома…
Окрестность дикую пестря,
Вдали, как пятна, нивы с хлебом,
И на томпаковое небо
Взошла кровавая заря.
Питомец ласкового юга
Без чувств, без мыслей вдаль глядит
И, полный грусти, как недуга,
О ней ни с кем не говорит.

1828 г.

И станет человек воздушный
(Плывя в воздушной полосе)
Смеяться и чугунке душной
И каменистому шоссе.

Ф. Глинка

Поэт предвидел самолёты,
Он в будущее заглянул.
Такими мыслями на взлёте
В своей поэзии блеснул.
За это честь ему и слава,
Так глубоко в прогресс проник,
Что гром оваций, возглас браво,
При их прочтении возник.