не заскучать!
Недавно вечером собралась упоённо жалеть себя.
Если дать мне разгуляться, моей жалостью к самой себе можно затопить микрорайон.
Теплая пушистая жалость, похожая на жидкий мохеровый плед, станет течь, и течь, и течь,
а возле источника буду сидеть я, кутаясь в сопли и горестно подвывая.
Жалеть себя особенно хорошо на кухне.
Во-первых, там пол с подогревом.
Во-вторых, можно пожрать не отходя от кассы.
Полить слезами крабовую палочку и назвать это фьюженом.
Закусить колбасой.
Насвинячить крошками от печенья, засыпать весь пол, устроить погром,
как будто залетал пьяный Карлсон и не мог потом найти форточку.
Ути-боссе-буссе-капут-биссе и тарарам! Это я умею.
Но стоило мне сесть на пол и приготовиться к сеансу острой непродуктивной жалости, как пришли коты.
– Слышь, ты, страдалица! Пожрать дай.
Один понюхал и пнул крошки.
Второй отдавил мне ногу.
– Уйдите, – говорю, – упыри. Оставьте меня одну.
– Пожрать дай, уйдём!
Делать нечего.
Пришлось встать. Насыпать корма.
Подождать, пока набьют желудки.
Прибрать свинство.
Тут прибежал малютка пудель.
"А я? А как же я?"
Покормила и его.
Вернулась на своё место, на тёплый пол, к воображаемым друзьям:
колбасе и крабовой палочке.
Сейчас, думаю, начну!
И мысленно уже дирижёрской палочкой взмахнула: альты, виолончели – приготовились!
Подошли.
Обступили, как гопники в подворотне.
Усы хищно торчат.
– Что вам ещё нужно, – спрашиваю, – вурдалаки?
– Любви и ласки!
Погладила, приголубила.
Матвей ласкается как паровой каток.
Стёпа утыкается в шею и мурчит так, что сонная артерия вибрирует.
В процессе получила два тычка под рёбра:
халтурно гладишь, старайся качественнее!
Употребив меня по назначению,
коты сели на поперечный шпагат и принялись вылизываться под хвостами.
– Пошли прочь, – говорю, – выродки!
Не оскверняйте мне торжественность момента своими грязными волосатыми жопами.
– Уже чистыми! – отвечают.
И ржут.
Тут альты с виолончелями в моей голове завели песню "Человек и кошка",
за ними разухабисто вступили контрабасы, а там и первые скрипки вдарили от души.
К концу песни убивать ещё хотелось, рыдать – уже нет.
– Ну, – говорю, – сами напросились.
И принялась свирепо гладить их обоих, только что помывшихся,
хватать за мокрые шкуры жирными колбасными пальцами,
трепать за бока, натирать носы, невзирая на крики, вопли и мольбы о пощаде...